Солдат правды icon

Солдат правды



НазваниеСолдат правды
страница1/5
Дата конвертации19.05.2015
Размер1.02 Mb.
ТипДокументы
источник
  1   2   3   4   5


СОЛДАТ ПРАВДЫ
Жизнь Юрия Гончарова, рассказанная
им Михаилу Федорову
Федоров: «…И я мысленно говорю: «Юрий Данилович! Вы меня просили, чтобы всё Ваше пережитое не кануло в Лету. Выполняю Ваш последний для меня завет: отдаю на суд воронежцам рассказанную Вами полную испытаний жизнь писателя-солдата…И ещё: мне есть в чём перед Вами покаяться. Простите, если что не так…»»
1
Ну что, Михаил, я даже не ожидал, что уберёте Евсеенко. Думал, мне до конца дней моих дорога в журнал «Подъём» заказана. А оказалось, нет… Воин ты! Спрашивай, что желаешь. Расскажу. Тебя интересует, кто такой Юрий Гончаров? Что ж, отвечаю: воронежец, фронтовик, писатель. Если желаешь послушать, то слушай. Видимо, не быстрым будет наш разговор.

Как подобает в таких случаях, начну по порядку, со своих корней. С тех, откуда потекла кровь гончаровская. Мой отец был из крестьян. Я ещё застал в живых его старшего брата и его сестру, которую отец очень любил. Я с ними разговаривал. Специально поехал в Унечу – отец мой родом из Белоруссии, и во всех своих анкетах всегда писал «белорус». Хотя это какая Белоруссия? Это край Белоруссии, это не земля чистых белорусов. Они говорили по-русски, но с очень большим добавлением белорусских слов. И вот я с братом и сестрой просидел три дня и составил, вычертил родословную, где записано триста пятьдесят человек. Столько корней разве что только у самого мощного дуба!

Мой дед по отцу крепостной у барина. Помещик носил фамилию Кулябко-Корецкий. Это известная фамилия. Было много «Кулябок». Некоторые занимали крупные государственные должности. Кулябко, у которого в крепостных оказался мой дед, был человеком просвещённым и понимал, куда время идёт, что старое крепостничество не удержится. Он продал своим крепостным землю, продал строения, продал мельницы – это было накануне отмены крепостного права. А потом, когда отмена случилась, те, кто был работящим, заботился о том, чтобы жить в достатке, а не пропить, не прогулять то, что дали, что они получили в свою власть, занялись сельским хозяйством. Как-то приращивали и землю, и строения, и инвентарь, каким пользовались. Ну, какой тогда был инвентарь? Лошадь, лопата, вилы, грабли. И свои руки.

Жили – не бедствовали. Семьи были большие и сильные, потому что они не делились. Не выделяли сыновей. Вот, скажем, трое взрослых сыновей, пять дочерей. Дочерей выдают замуж – их мужей принимают в свою семью. Представляете, какой колхоз получается! Сколько всяких людей. Трудились сызмала. Всем находилось дело. Были сыты, всё было справно. Одеты. Пьянства не было. Курения, табаку не было. Ни на какие необязательные нужды растраты не несли.

В нашем селе Гаврилинке была церковь, была школа, был очень хороший быт. Но мой отец не задержался в нём и в пятнадцать лет попал в город. Почему? Потому что он был младший сын, и из того количества земли, каким семья владела, выделить ему пай уже не могли. Не хватало. Надо было бы отбирать у старших братьев, у сестёр. А у каждого было в обрез. Поэтому отца моего отправили в город Гомель на службу. И он в Гомеле служил почтальоном, разносил письма. На почте уже были телеграфные аппараты, и они заинтересовали отца. Телеграфисты выучили его работать на аппарате. Тогда были аппараты «Морзе» и «Юза». Два вида. Ключом стучишь: точка – тире. Тра-та-та-та… тра-та-та… Отец оказался очень умелым к этому делу. Он быстро всё схватил и работал на телеграфном аппарате с такой скоростью, что она была рекордной.

Но чтобы стать телеграфистом, требовалось сдать экзамены. По технической части, по владению работой на аппарате. Знание почтовых правил, знание географии и знание двух иностранных языков! И вот отец из той маленькой зарплаты, которую получал – тогда это жалованьем называлось – находил деньги на частные уроки у француза и у немца. Сохранилось его служебное дело, оно лежит у меня, и даже экзаменационный лист. Он должен был выслушать диктант по-немецки и записать. И по-французски. Потом – проверка.

Ошибки, конечно, у него были, но тройки он получил. По-французски ему диктовали такую басенку, там есть перевод, я всё это прочитал: «В Россию приехал француз. Приехал осенью в какой-то город. Иностранец пошёл посмотреть этот город, и на него набросились дикие собаки». Вот как у нас в Воронеже. Вы выходите на улицу, и ничейные собаки беспризорные, бродячие, без ошейников бегают целыми стаями. Эта стая может вообразить всё что угодно. Ну, на любого из нас напасть и разорвать в клочья. Ну, голодные, есть захотели. Правда, у нас помойки богатые. Бродят по помойкам – и поэтому сыты. А вообще-то теоретически любого из нас они могут разорвать. И вот примерно так было и тогда. Вот эти дикие собаки набросились на француза. «Француз хотел схватить камень и бросить в собак. А было уже холодно, земля замёрзла, и камни вмёрзли, и ни один камень оторвать от земли он не смог. В конце концов прибежала стража, разогнала собак, и его спасли. И француз говорит: «Что за непонятная страна: собаки бегают свободно, а камни привязываются к земле!». Ну, это примерно то же самое, что и у нас сейчас.

После того, как отец сдал экзамены, он получил звание телеграфиста. Это уже шёл 1903-й или 1904 год. Я так считаю, потому что мой отец родился в 1881 году. Сохранился снимок: ему двадцать пять лет, он в вицмундире, чиновник, в белой сорочке с накрахмаленными манжетами и воротником – ну такой джентльмен, что заглядеться можно. А в 1905 году, когда началась война с Японией, отца мобилизовали и послали как военного телеграфиста в Иркутск на телеграфную линию, которая держала связь: Петербург, через ряд городов, в том числе через Иркутск, и Порт-Артур. Я не знаю, как сейчас передают телеграммы, может, напрямую, минуя всякие передаточные станции, а тогда передавали поэтапно. Скажем: Петербург – Москва, Москва – Нижний Новгород, Нижний Новгород – Екатеринбург. То есть каждая телеграфная станция получала депешу и должна была продублировать её дальше. Вот отец мой такой работой и занимался. И работал очень быстро.
2
В начале 1905 года началось брожение, Первая русская революция, и одним из событий её начала была забастовка почтово-телеграфных служащих. Это был страшный удар по правительству. Правительство потеряло связь со всей страной. Никакие приказы, указы, распоряжения ни военных, ни гражданских властей не проходят – и всё. Отец был членом забастовочного комитета. У меня сохранились эти документы, они были присланы ему ещё перед войной из архива в Москве, потому что отец хлопотал о персональной пенсии, был уже болен, ему было шестьдесят лет. Хотел позаботиться как-то о себе. Он послал запрос, долго ждал ответ – и вдруг ответ приходит, оказывается, документы сохранились. Они пережили Отечественную войну. И в них всё это говорится, что мой отец был членом забастовочного комитета, агитировал своих товарищей примыкать к забастовке.

Когда революционное движение 1905 года было подавлено, отца выгнали со службы, и он очень долго мыкался, как горьковский босяк. Ради пропитания нанимался где-то на работу, чтобы прокормиться. Где только ни батрачил, даже на сбор винограда ездил в Новый Афон! Там у монастыря были очень богатые виноградники, и, когда начинался сбор, принимали горьковских мальчишей.

Но правительство оказалось без связи, потому что очень многих телеграфистов уволили, а быстро выучить новых телеграфных работников невозможно. Ну, как и музыканта – нужен опыт, наработка. Тогда правительство начало уволенных принимать назад, но с понижением в чинах на две ступени. Это касалось и жалования, и положения. Вот тогда отец вернулся на телеграф. Телеграфисты были государственными служащими, имели звания по табели о рангах. Вот мой отец, к примеру, до увольнения был губернский секретарь, двенадцатый класс, а когда его возвратили – четырнадцатый, самый низший по табели о рангах. И отца хоть и понизили на два звания, но он остался государственным служащим.

В то время были огромные почтовые округа, они равнялись географически губернии, и на службу принимали и направляли туда, где нужны были телеграфисты. Мой отец на одно время попал в Дебальцево на Украине, в угольный бассейн. Везде были разные условия труда – подходящие, не подходящие. Отец очень сильно переболел ревматизмом в двадцать лет, после чего получилось осложнение на сердце, и ему нельзя было работать по ночам, оставаться в ночные дежурства. И он обращался с просьбой перевести его в такое место, где работа только в дневное время. Так он побывал в Урюпинске на территории области Войска Донского. Там своё начальство – атаман. У меня до сих пор сохранились бумаги прошения отца на имя атамана.

Тогда перевести могли куда угодно. Открывается новое почтовое отделение, ищут телеграфистов, желающих переехать. Переехать было не трудно, так как зарплата отца в то время была довольно высокая – семьдесят пять рублей. Крестьянская же среднего качества лошадь трёх-пяти-семи лет стоила не меньше шестидесяти рублей. А верх до двухсот доходил. Ну, рынок – как сумеешь расхвалить, за то и продашь. Так вот отец получал семьдесят пять рублей, и ему хватало, чтобы в частном доме снять комнату со столом. Имелось в виду, что утром ему будут подавать завтрак, днём – обед и вечером – ужин. Сама комната стоила десять-пятнадцать рублей, ещё десять-пятнадцать стоил стол. В общем, рублей двадцать пять – и ты обеспечен жильём. Хозяйка стирает, отопление хозяйское. Вечером в основном подавался самовар. Пился чай, к чаю хлеб, булка, ну как договоришься. Это не составляло никакой проблемы, потому что найти комнату ничего не стоило. Многие из местных жителей жили тем, что пускали квартирантов-нахлебников. Продукты дешёвые, тем более в сельской местности. Вот взять Бутурлиновку, куда он перевёлся перед Первой мировой войной. Это была богатая слобода с базаром, ярмаркой каждый день. Цены на мясо были не то, что в городе.

В Бутурлиновке отец познакомился с моей матерью. А мать моя была дочерью дьякона в Преображенском соборе, который стоит в центре Бутурлиновки. Огромный храм! Вот там мой дед по матери, Дмитрий Иванович Ягодкин, и служил. Он был народный учитель, но когда построили этот огромный собор, потребовался дьякон. Дьякон ведь не просто священнослужитель, а ещё артист. Ведёт все службы, песнопения, возглавляет хор. А Бутурлиновка была очень богатой слободой. Там жили купцы-миллионщики, которые торговали хлебом, имели мельницы, склады, скупки. И собор был построен на их деньги. Они даже хотели Шаляпина пригласить на открытие храма. Собрали миллион! А Шаляпин отказался. Что стоило ему приехать из Петербурга, спеть раза два-три, положить в карман миллион и уехать? Шаляпину это показалось пустяком. Не соблазнился, не поехал.

Да, был устроен конкурс на замещение должности дьякона. Слушали голоса и решали: взять – не взять? А дед мой был просто уездным учителем, народным учителем. Но голос у него был совершенно потрясающим. И дед сначала не хотел принимать участия в конкурсе. У него была большая семья, много детей, жили они в бедности, дом был очень плохонький – ну, развалюха. И деду стали говорить: «Дмитрий Иванович! Ну, попробуйтесь. У вас голос. А вдруг возьмут! Ведь совсем другая у вас начнётся жизнь».

А у деда был бас profundo. Есть басы двух видов: бас contato – это театральный бас, музыкальный. Бас profundo – это для церквей, огромных соборов, для Исаакия, это голос, который должен греметь, как гром. И наполнять всё помещение, и чтобы от него всё дрожало и даже свечи тухли. И вот у моего деда был такой бас profundo. Он пошёл на это состязание и всех победил. Купцы ему сказали: «Вот Дмитрия Ивановича». Но надо было принять сан дьякона. Дед принял сан. Но относился к этому, как к чистой формальности, которая позволяла поступить ему на службу в собор и исполнять там певческие арии.

Собор был огромен. Его строили быстро, строили даже зимой, и он оказался сырой. Внутри жутко сырой. И вот служа в этом соборе, через год, через два Дмитрий Иванович схватил лёгочную болезнь, а потом всё это перешло на рак горла. И он быстро умер в 1906 году. Его везли из Бутурлиновки в Воронеж показать хорошим врачам. Он задыхался. Посадили в вагон, так он даже до Таловой, что на пути к губернскому центру, не доехал. Там есть такая станция Ширинкино, километров тридцать от Бутурлиновки. На этой станции дед и умер. Его вынули из вагона, повезли назад и похоронили на бутурлиновском кладбище.
3
Отец с 1910 года жил в Бутурлиновке. Бутурлиновка и тогда была полугородом. Там были и школы, и гимназия, или даже была прогимназия, ниже рангом, но учебное заведение. Собор построен. Мощёные улицы, крепкие дома, магазины. Купеческий город, и были купцы очень богатые. Они занимались хлебной торговлей, скупали зерно, у них целый штат коммивояжёров. Заранее договаривались и заключали договора на поставку зерна. Авансы купцы давали, что крестьянам позволяло обеспечить себя по осени. Хлеб перепродавали в другие области, шла нормальная жизнь того времени.

А купцы были миллионщики. Вот такая там была знаменитая фамилия Кащенко. Украинская фамилия. Их было несколько братьев. У них были ссыпные амбары, мельницы. Они отправляли и зерно, и муку, большей частью торговали с Донбассом, где было много рабочего люда, туда требовалось всё привозное. Хотели проводить железную дорогу дальше, пока она шла до Калача, но это всё замерло, а потом началась революция. А после революции у нас из железных дорог что построено? Очень долго строили БАМ, который оказался ненужным, сейчас не знаю, что с ним происходит. Строили медленно, тяжело, дорого. Построили разве что дорогу на Воркуту. Да, реконструирована в 1930 годы дорога Москва – Донбасс, которая шла не через Воронеж, хотя в том же самом направлении, а через Касторную, в основном, чтобы снабжать углём из Донбасса, а оттуда переправлять на Урал.

Сейчас наименование дороги Москва – Донбасс убрано, а ведь управление было в Воронеже, и я помню, когда на здании управления, построенном ещё в 1930-е годы, огромными буквами было написано «Ж.Д. Москва – Донбасс»…

Но мы немного заехали вперёд. И вот отец работал в Бутурлиновке с 1910 года, жил хорошо, обеспеченно, холостой, имел свободные деньги, увлекался фотографией. У него было два аппарата немецкого производства. Один из них до сих пор у меня хранится – такая гармошечная камера, пластинка. Хорошо снимала. А печатали контактным способом без увеличения, все снимки были резкие. Но все материалы, бумага, пластинки, проявитель расфасованный были, как правило, из Германии, сама Россия не производила эти вещи. У отца была камера девять на двенадцать, ещё десять на пятнадцать, потом совсем маленький был аппарат «Кодак» шесть на шесть. И он много фотографировал. Особенно, когда началась Первая мировая война, и он попал на фронт.

Отец был на Юго-западном фронте в 8-й армии при штабе Брусилова. Носил такую форму, которая была очень похожа на форму армейского капитана. На погонах были такого же рода знаки. И хотя он был обычным военным телеграфистом, но когда он выходил и его видели солдаты, армейские офицеры, то они считали, что это капитан. Отдавали ему честь – не так, как если бы приветствовали рядового или унтер-офицера, а более старательно. И отец очень много снимал этим маленьким фотоаппаратом и в тех условиях печатал карточки. Вот сейчас бы им цены не было. Ценность была в историзме. Тогда не было шпиономании, отец снимал всё военное: движущиеся колонны солдат, пушки на позициях, кладбища, похороны солдат, офицеров, генералов, самолёты, и всё это входило в маленькие такие альбомчики. Фотографий сохранилось более шестисот штук. Я до сих пор помню, как рассматривал их – такие чёткие!
Так вот отец познакомился с моей матерью, как только приехал в Бутурлиновку. А мама моя рождения с 1890 года, выходит, ей было двадцать лет. До этого она училась в Воронежском епархиальном училище, окончила его в шестнадцать лет. А окончившие получали диплом домашней учительницы. Состоятельные люди приглашали к себе таких приходящих учителей заниматься с их детьми. Вот мама моя была такой домашней учительницей. Но у неё была мечта получить высшее образование. Тогда женщины стремились к самостоятельной жизни, хотели сравняться в труде и в правах с мужчинами – эмансипация. И мама хотела поехать в Петербург, столицу, и учиться на Высших женских естественно-научных курсах частного такого порядка. Их содержала баронесса Лохвицкая-Скалон. Это была родная сестра очень известной поэтессы Мирры Лохвицкой. Она была знакома с Буниным и входила в число поэтов Серебряного века. Она знала и Брюсова, печаталась активно, а сестра её вышла замуж за барона Скалона – фамилия, чувствуете, иностранная? Он был военный, служил в русской армии. Его жена хотела заняться благим делом, тоже помогать, и выбрала такое вот поприще, открыла курсы при Петербургском университете.

На этих курсах учиться также пять лет. Преподаватели те же самые, что преподавали в Петербургском университете. Комаров – он уже в советское время был Президентом Академии наук. Павлов – физиолог. Мама слушала его лекции, участвовала в его опытах. Ну, всякое такое прочее. То есть подготовка высококлассная. Но за обучение надо было платить по пятьдесят рублей за каждый курс. А пять курсов – это огромные деньги, и жить на свои собственные средства, снимать частную квартиру. Квартиры сдавались студентам просто: перед началом учебного года Петербург покрывался синими билетиками. Синий цвет означал, что это объявление о сдающейся квартире или комнате. Студенты и студентки, как правило, снимали целой компанией на три человека, на четыре, на пять человек комнату или две комнаты вместе. Ну, чтобы дешевле было. Питались в кухмейстерских – это были дешёвые столовые.

Мама мне называла все эти цены, ну всё это копеечное было. Конечно, это самое доступное, самое недорогое. Если там готовили горячее, то из какой-то мясной обрези, каких-то костей, каши. Но нужно было ездить на конках, потому что живёшь в одном месте, курсы – в другом, пятачок конка стоила. Кто не мог каждый день тратить пятачок на конку, ходил пешком. Вот мама моя ходила пешком. Очень много училось таких, кто содержал себя своими заработками, своим трудом. Вот мама к таким относилась.

К тому времени семья помогать ей не могла, отец её уже умер. Ей немножко помогал её старший брат, который в Воронеже служил дьяконом церкви кадетского корпуса, но его жена была скупа, была против того, чтобы он помогал своей матери, сёстрам, а он очень был милосердный, добрый, любил своих родных. Так что у него дома с женой бывали конфликты. И помогал немножко моей маме мой отец, потому что они договорились, что мама сначала окончит курсы, получит высшее образование, обретёт профессию, право самостоятельно работать, и тогда они поженятся. У них договор о женитьбе был с самого начала. И отец на эти условия пошёл. Маме было двадцать лет, отцу – около тридцати. Но решил ждать.

Летом мама приезжала в Бутурлиновку. Остались фотографии, как они ходили в лес около Козловки, проводили вместе какие-то вечера, чаепития бывали. А потом там был народный дом, устраивались концерты, какие-то публичные вечера, чтение лекций – то есть не скучно было. Не просто одна только обывательская жизнь. Бутурлиновка всё-таки представляла собой и культурный центр – с интеллигенцией, учителями... Так что было с кем поговорить и у кого собраться. Наверно, и в карты играли – тогда это было очень принято и модно, в лото.
4
Ну а потом началась Первая мировая война. Мама в 1915 году окончила курсы и получила направление в Ревель, нынешний Талин, в мужскую гимназию. Как начинающая учительница, она получала жалование сто пятьдесят рублей в месяц, то есть вдвое больше, чем отец. А когда при Временном правительстве Прибалтику стали занимать немцы, гимназия выехала на Украину, в село Большие Серагозы, рядом с Каховкой. Мама пережила там революцию, гражданскую войну. Через Большие Серагозы прокатывались и белые и красные. И Махно видела, и батьку Григорьева, и знаменитая Маруся там была. Вот я, дурак-дураком, слушал и не записывал! Тогда мне это не казалось материалом для возможных литературных произведений. Вот в памяти что-то осталось, и я потом это понемножечку использовал. Но вот сесть и записать в голову не стукнуло, хотя я уже в общем в ту пору литературой занимался, работал в издательстве, писал свои первые рассказики – слабые, конечно. Думал, всё это домашнее, никуда не уйдёт, не денется. Сейчас я жалею, потому что в памяти зацепились лишь крохи.

Мамина гимназия функционировала, несмотря на войну. Функционировала, потому что с ней приехали гимназисты. Некоторые ученики были выпускных классов и не хотели отрываться от гимназии, надеялись в ней завершить образование и получить аттестаты. Приехали и учителя, директор, священник. Привезли какое-то оборудование, карты географические, глобусы, пособия, даже иконы. При гимназии была церковь, изучали предмет Закон Божий. Портрет Государя императора не забыли, который висел в актовом зале. Не бросили. Но получилось, то красные придут, то белые, и портрет приходилось прятать и снова доставать, когда менялась обстановка.

А власть там менялась беспрерывно. При одной власти ложились спать, а просыпались при другой. И мама всё это повидала потому, что она жила на квартире у местного священника. Был хороший дом, и всякая новая власть, командиры, занимали именно его. Видела она Троцкого, даже слушала. Когда готовилось наступление на Перекоп, на Крым, взбунтовался какой-то полк, который гнали в Крым. Это была уже осень, все голодные, разутые, раздетые: «Не пойдём – и всё». И приехал Троцкий на открытом штабном автомобиле. Всё происходило около поповского дома. Собрали солдат, они толпой просто стояли – не строем, а толпой.

Троцкий поднялся в этом автомобиле и произнёс очень горячую речь. Что он говорил, мама уже не помнила, но осталось это впечатление. Минут через двадцать-тридцать этот полк уже кричал: «Ура! Да здравствует Советская власть! Вперёд на Перекоп! Даёшь Крым!» И пошли. Видела Фрунзе. Махно – он несколько раз то приходил, то уходил, то снова приходил. Причём жить было очень тревожно и страшно. Прибыла какая-то красноармейская часть, расположилась и пушки поставила прямо около поповского дома. И вдруг известие: движутся белые, сейчас будет бой! Но значит, белые тоже будут стрелять по этим пушкам и разнесут поповский дом вдребезги. Что делать?

А в это время как раз поповская семья блины пекла. Ну, вышли разговаривать с красноармейцами: «Оттяните пушки куда-нибудь». – «Да нам тут приказали, и всё». Ну, вынесли блины. Эти горячие блины красноармейцы принялись хватать руками – и в рот. Мазались этим жиром. Но пушки перетянули подальше. Боя тогда не получилось, но всё-таки такая история была. Вот такого рода всяких событий мама рассказывала мне множество. Это поучение. Надо всё предавать бумаге. В крайнем случае, в архив ляжет. Письма, например, ни в коем случае не уничтожайте. А я очень много писем, когда молодым был, лет до тридцати пяти прочитал, порвал и выбросил.
  1   2   3   4   5



Похожие:

Солдат правды iconЮф нгу (2010) в ногах правды нет, или философия … задницы
Я говорю конечно о заднице. Задница в современном обществе – не более чем острое словцо, обозначающая ту часть тела, которую неприлично...
Солдат правды iconЮ. Жуков Военный корреспондент «Комсомольской Правды»
Сегодня мы провели целый день на выжженном, перепаханном бомбами и снарядами клочке земли, в пяти километрах от переднего края. Отсюда,...
Солдат правды iconЭкзамен на стойкость
Третий день батальон отбивал атаки немцев. Двенадцать сожжённых танков врага и сотни трупов солдат, валявшихся перед передним краем,...
Солдат правды iconМихаил Федоров Ушел солдат памяти русской
Может, согрешил, публикуя их, но когда скачивал с диктофона долгие беседы, обрабатывал, вычленял, соединял воедино, он и в страшном...
Солдат правды iconМихаил федоров ушел солдат памяти русской
Может, согрешил, публикуя их, но когда скачивал с диктофона долгие беседы, обрабатывал, вычленял, соединял воедино, он и в страшном...
Солдат правды iconВыполнена ученицей
«рядовых солдат» писательского фронта. Корни этого явления обширны и глубоки, они своими ответвлениями проникают в самые отдаленные...
Солдат правды iconТема проекта: «Ветераны второй мировой »
Тысячи солдат и офицеров обессмертили свои имена при обороне Брестской крепости, Одессы, Севастополя, Киева, Ленинграда, Новороссийска,...
Солдат правды iconМихаил федоров война и мир майора капиносова
Еще до армии пошел в школу мотористов, изучал технику, и его не отпугивало, что ему придется тянуть лямку матросом на год дольше...
Солдат правды iconМитинг в честь 65-летия со дня рождения А. Я. Опарина 2 марта 2013 Ведущий 1
Ведущий Пожалуй, на земле никогда не наступит такое время, когда слово «солдат» станет ненужным и незнакомым. Войны на нашей планете...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©ex.kabobo.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации